verawhiteraven

Когда хандра становится обычным состоянием и одиночество не убивает. Кофе и сладкое перестают быть привычкой. Просто ночь за окном и ночь под моими веками. Все просто. Я больше не твоя. Устала, надоело, разочаровалась, пора расти, пора становится взрослой девочкой. I'm sorry. Но я другая. Улыбаюсь и представляю себе свое будущее, оторванное от прошлого. Когда бессонница не проблема, а метод прочитать любимую книгу уже 20 раз подряд, когда небо больше не место, а цель, жизнь приобретает вкус, цвет и фактуру. Настольная лампа, кофе, книги Губермана, Стругацких и Солженицына – вот моя бессонница. И так сладки минуты наедине с собой, наедине с ночью и теплотой лампы. Ты хочешь лишить меня и этого? Нет, не отдам. Я могу сознаться себе в своих ошибках, в том кто я есть на самом деле и решить, что я, конечно, ничтожество, дрянь, сволочь и безвольное существо. Но дурак сознавшийся, что он дурак – уже не дурак.

Деточка моя, ты самый лучший. ты единственный за кем я тянулась. И дотянулась. стала взрослее. начала понимать ценность неба над головой и решила, что жизнь это не сиденье в комнате с наушниками в которых блэк метал(и т.д. и т.п. и далее по списку), а истинное движение. Как только остановишься, ты "выпадаешь" из жизни. Как только ты выпадаешь из жизни, ты стараешься себя обмануть, что все иначе. И говоришь, что мир другой. Я же поняла, что этот круг пройден. и спасибо тебе, что ты рядом. Спасибо, что молчишь и куришь, смотришь в окно, не обнимаешь, не говоришь комплиментов. Я легко возьму это от других. А ты не смотри грустными глазами, не говори что у тебя нет выбора, что тебе не к кому идти. Ты не видишь себя моими глазами, не понимаешь, что можешь быть любим и другими. Я не весь мир, не лучшая его часть (но если даже и так. Неужели в мире так мало хорошего?), не обещаю и не прошу больше, чем отдаю. Да устаю, капризничаю, плачу. Но ты не видишь этого. Я бываю глупой, скромной и вульгарной. Но не для тебя. Я играю, смеюсь, общаюсь в большой компании. Но не с тобой. Что же видишь ты? Стою ли я того, что бы говорить обо мне как о умном человеке? Как сказала дорогая Мерлин: «Наверно я глупая, наверно все от того что там пусто» и постучала своим пальчиком в висок прикрытый белокурым локоном, после чего стоило стать глупой и сбежать с тенор саксофонистом)

Шуршит романс в складках шторы. Танцуют танго мотыльки. Лето. Лето, как безмятежны дни предосенние. Как приятны уже прохладные, еще не позолоченные осенью, но окутанные закатом вечера. Я вот так бы вечно сидела и пила чай с травами. Как жаль лето. Как жаль. Говорят, что ведьмы не счастливы в любви. Говорят......Бред. Не слушайте сплетен. Все это бред, господа. Лучше помолчите и послушайте, как скрипят сосны у озера. А воздух прозрачно звонок.Трепещет струна гитары и звенит прохлада. Пой, пой все что захочешь, я не слышу слов. Я слышу лишь голос и читаю меж строк. Читаю о былых сражениях и битвах. О далеких временах. Не говори. Пой, перебирай струны. Как замерзнут пальцы до конца, я пойду к фортепьяно. Петь буду я. А ты сидеть, сложив руки на грифе гитары и опустив на них подбородок. Будешь допивать мой чай. Стемнеет до конца. По твоим волосоам растечется синева ночная. Скажешь, что устал и устало фортепьяно, потушишь лампу. В темноте скрипнут половици. Ты уйдешь в дом. Я останусь. И до утра буду плакать тихо сжавшись в плетеном кресле. Ты не жесток и вроде бы не холоден. Так странно близко и так безразлично далеко. К полуночи ветер совсем осмелеет начнет шуршать ветвями и гонять первые желтые листочки по дорожкам. Изо дня в день. Из ночи в ночь. Я несу непонимание. А завтра..........утром уйдешь. А вечером будешь петь,а потом слушать, допивая мой чай. Не спрошу где ты пропадал, где был и что видел. Буду спорить снова с твоими друзьями,что ведьмы счастливы в любви. А они охмелев совсем, начнут сочувственно кивать. День за днем. Пролетело лето. Скажи, а что же дальше?

Каждое утро она спешно собирается в институт. Носится по квартире в нижнем белье и рубашке нараспашку. Она странно любит рубашки, но это не важно. Ни кружев, ни бантиков. Фиолетовое белье, черная рубашка, бежевое тело. Люблю, когда она утром, растрепанная, завтракает. Садится на табуретку, подложив под себя ногу, а вторую поставив на табуретку. Пьет кофе из большой кружки... Можно стоять, прислонившись к косяку, и смотреть на нее. Почти ничего не съела, только выпила кофе. Спросила время, ужаснулась, вскочила и пошла одеваться. Поравнявшись со мной взяла мою кружку с зеленым чаем, отхлебнула, смешно сморщила нось и поцеловала. За моей спиной зашлепали ее лапки по линолеуму. Через несколько минут она, уже одетая, вернулась. Волосы лежали ровно и аккуратно. Пару раз встряхнула головой, и они снова взбалмошно разлетелись по плечам. Прикоснулась к моим губам, улыбнулась и вспорхнула, оставив запах вишни и волос. Захлопнулась дверь. Можно прислонится к двери спиной, и услышать, как стучат каблучки по лестничной площадке и дальше вниз по лестнице. Опять не дождалась лифта. Шуршит дождь. Можно сесть на пол и допить чай прямо тут, у двери. Потом пойти собираться на работу. Еще день.

***

Опять открыла дверь, не спрашивая, кто за ней. В квартире пахнет кофе. Она сидит на подоконнике и читает, рядом бокал с кофе. На плите стоит сковородка со шкварчащим вкусненьким. Замираю в проходе. На фоне окна тонкий женский силуэт. Босые лапки. То же фиолетовое белье, та же рубашка, любит она их. Слегка поплывшая подводка от дождя и дневной суматохи, делает ее глаза большими и немного кошачьими. Наконец совладав с эмоциями, подхожу, целую. Заставляет мыть руки и кормит. Спрашивает о работе. Я, как идиот, рассказываю. Неужели ей интересно? Это ужасно скучно для нее, наверно. Но она сидит напротив, пьет кофе, спрашивает, просит объяснить. Я попросил передать что-то. Поймал ее руку. Пальцы холодные холодные, будто не живые. Сделав насмешно грозное лицо, командую, что надо одеться. «Ни-за-что!» - смеется она. Вот так звонко журчащий ручеек ее смеха вливается в шуршание дождя. ……….

Моет посуду. Стоит спиной и тихо мурлычет какую-то песенку. Подкрадусь к ней, обхвачу плечи. Она вздрогнет и чуть не уронит тарелку. Поцелую плечо. Она заставит меня пойти переодеваться.

***

Стемнело. Сижу на диване щелкаю каналы. Она сидит на полу, вытянув ноги, и прислонившись к дивану. Все еще заставляет меня рассказывать что-то, греет пальцы о бокал с кофе. Какой бред я говорю! Она слушает, переспрашивает, удивляется, отхлебывает кофе. И как она его пьет? Горький, крепкий, без сахара и сливок. Не люблю кофе, так же как и рубашки. А она любит. В конце, концов, я не могу больше думать, просто смотрю, как по ее коже разбегаются блики от телевизора. Щелкаю каналы. Не выдерживаю. Сажусь рядом. Она забирает пульт. Целую губы, подбородок, щеки, локоны, шею, плечо, руку, всю до пальцев. Она сидит, вытянув ногу, а другую, согнув и положив на нее руку с хрупкими холодными пальчиками, перебирает каналы. Говорит, что нечего смотреть. Я бы вечно смотрел на нее. Уходит спать. Иду за ней. Она лежит на кровати, сжавшись клубком между подушкой и одеялом. Покрываю ее. Уговорить лечь на подушку не возможно. Она засыпает, я перебираю волосы. Она пахнет вишней, и волосы пахнут вишней…или от них пахнет? Не важно, завтра будет еще одно утро.

Небо в паутине проводов. Троллейбусы, трамваи, автобусы, поезда и самолеты уносят людей. Дышит громадина-город. Пульсируют жилы метрополитена и течет в них кровь-толпа. Люди - песчинки большого механизма. Отсюда и пренебрежительная жестокость: одним человеком больше, одним меньше, когда нас и так миллионы. А мы ничтожные сознания пытаемся думать, тешить себя идеей о том, что что-то значим. С высоты города, с высоты крыш небоскребов – мы песчинки, пылинки, ничтожества.
Упав в толпе, смотря снизу вверх на безразличие людское, не видя протянутой руки, захлебнуться в крике неслышном, может каждый. И видишь людей, как богов, сильных и решающих так много, что им не до ничтожества упавшего в толпе. Люди глазами асфальта. Асфальта избитого сотнями ног. Обутых, в кроссовках, туфлях, босых, разбитых в кровь.
Оглянись. Что ты видишь? В толпе исчезают спины любимых и близких людей, когда ты отошел от них всего на шаг. И не один крик, не один стон не пробьётся сквозь истошный рев машин, грохот стройки и уличный шум. Вокруг одинаковые люди. Одинаковые маски успешности и стабильности, качественно разношенные ширмы субкультур. Серая масса. Увы, не каждая серая масса имеет отношение к мозгу (Ежи Лец). Вновь ныряю в трясину города, что бы потом когда-нибудь вынырнуть рядом с близким, дорогим человеком, которого выделила из толпы. Вынырнуть всего на час, что бы потом вновь окунуться в бешенный ритм города. И тот кто рядом со мной ничтожество, песчинка, неоправданно высокомерное божество и униженное, беспомощное существо в одном лице. Как это омерзительно. Но я одна из всех. Такая же как и многие. Я ощущаю себя частичкой пульсирующего города-спрута.

***

Мы дети мегаполиса. Мы те, кто общается через ICQ, говорит в реальности так же, как пишет (ПоззиТтТиФфФчэГ=)). Мы те, кто не представляет жизнь без мобильника, ноутбука и интернета. Мы те, кто не слышит крика о помощи из-за музыки в наушниках, те, кто привыкли не видеть, не замечать лишнего. Почему же мы еще живы? Почему уже не обидно получать открытки с любовными признаньями по E-mail? Увидеть весь мир на экране монитора легко. Но нельзя почувствовать, понять, прикоснуться, полюбить. Мы дети мегаполиса. Мы перестали сидеть вдвоем на крыше, кутаясь в один плед. Мы перестали дарить цветы, играть в догонялки по городу, когда в назначенном месте появляется записка со следующим, и один догоняет другого. Мы перестали гулять под дождем, делать глупости и кидаться с головой в милые авантюры. Как жаль. Как жаль, что прошлое – это тоже мода. Винтажный стиль. Как жаль.